Я совсем не познал саму Турцию. Она осталась где-то там, за высокими хвойными холмами, за развязкой дорог Стамбула. Огромная мягкая земля лежала в наступающем вечере, медленно остывая после сотен лет войны. Турция спокойно выдыхала после сложных родов. Турция была на карте, где-то там за горизонтом, омываемая морями и замкнутая горами и пустыней. Пускай я никогда не был там, но Джамали всегда брал меня с собой в свои рассказы и истории, которые с ним вершились. Мы ехали с ним по дорожному серпантину между Финике и Демре, и серпантин этот крутил машинкой, как игрушечной, и стоял январь, и солнце торчало на исходе, заливая пробитое облачное небо краской, и волны голубой воды накатывались на скалы. Я стоял с ним на одном из камней, торчащих у берега, и трепетал перед стихией, в которой встречаются два течения, гоня навстречу друг другу трёхметровые волны. Я съёживал плечи, когда такая волна холодной воды накатывалась на меня, и крепко цеплялся за камень. Я был с ним, я ковылял босым по пескам Патары, упираясь в поднятую дугообразную сухую ветку, и ветер срывал песок и хлестал им наши лица. Оголившись, мы, гогоча, бросались в волнующееся море, размахивая поднятым копьём. Мы спали в кемпингах, зажатых между горами и морем, и видели, как стекают вниз белые густые тучи, и ловили рыбу на диком галечном пляже, в то утро после шторма, когда ветер, вырвав сухие деревья и ветки, раскидал их по морю и пляжу. Тогда вода цвета потёртых джинсов бесконечно вращала на своих пенистых волнах бурые вздувшиеся брёвна. Мы курили самокрутки, набитые добротным табаком, на палубе десятиметровой яхточки, а потом, когда ветер усилился, мы разворачивали стаксель и шли под ним и двигателем к заливу Геджика, где нам разворачивало нос порывами и приходилось криво швартоваться. Мы весь вечер ели, пили и пели в одной из прибрежных таверн. Мы просиживали вечера в его тихом горном ресторанчике за закусками и бутылкой ракы, в одной из беседок на дереве. Когда темнело, мы курили дрянной мятный кальян и пускали кольца тем летним вечером, и кольца подлетали высоко-высоко, в тёплом воздухе к верхушкам деревьев, растворяясь об их ветви. Я проехал тысячи километров с ним за рулём, вдоль западного и южного побережья, вдоль лачуг и роскошных отелей, мимо стоящих вдоль трассы исхудалых и толстых собак, мимо торчащих на сваях, поросших ракушками лодок и завёрнутых в каменные навалы бухт, мимо лавандовых полей и дряхлых теплиц, по пустынным шоссейным дорогам и сквозь гудящие города. Мы пили колу на заправках и покупали пачками мармеладных червячков. Я пил чай в чайном трактирчике, это было в феврале, я смотрел с обрыва на влажную долину Чиралы и на торчащую из неё километровую скалу, поросшую лесом. Смотрел туда, где тучка, зацепившись о её край, мягко таяла лёгким прохладным дождиком. Весенними днями я покупал персики и фрукты у придорожных торговцев и сразу кусал их мякоть, вытирая рукой текущий по подбородку сок. Клубника с кумкватом — безупречное сочетание, которое я так и не смог себе представить. Мы мчались на мопеде из Каша в Калкан отужинать на свидании в рыбном ресторанчике и, напившись там, продолжали напиваться до беспамятства, лёжа на пляже, на белых пластиковых, украденных нами, шезлонгах. Мы провели несколько ночей в морской пещере, мы зарыли клад у развалин стен древней крепости в Кекове, мы спасли застрявшего в проволочном заборе козла на ликийской тропе, и он бродил за нами неделю. Мы перевернули трейлер по дороге к Салде, когда ветер вынес на середину дороги пустой мусорный контейнер на колёсиках, а потом проезжавший мимо трактор перевернул нас обратно, и мы продолжили путь с выбитыми окнами, из которых разносились песни, гитара, брань, женский смех и сигаретный дым. Истории Турции нежно манили меня. Я стал ближе к её раскалённой белой пыли. Земля шептала мне, протягивая смуглые женские руки к моей шее, и я бережно касался её в ответ. Касался игл её елей. Проводил рукой по зарослям можжевельника. Аккуратно снимал с плеча прилипшую пчёлку. Под конец августа я выкуривал по пачке за ужином. Красный флаг на плотно синем небе казался ещё плотнее, мощные утрамбованные цвета. Глубокое синее небо и стучащая кровь. Земля и небо. Дух и плоть. Метр восемьдесят жизни между ними.