Я совсем не знал, что она за человек. Общаться у нас не получалось, слышала она плохо. Когда я заходил на кухню и стоял, рассматривая её, — она улыбалась мне и доставала шипящий пирожок с шипящей сковородки и, обернув его салфеткой, протягивала мне. Я, почтительно кивнув, тут же начинал его есть. Тесто обжигало губы, я быстро дул на него, не сводя глаз с прабабушки. Я уминал исподлобья, а она, улыбаясь, оголяла морщины и смотрела на меня. Между нами на той кухоньке не было разговоров, они оставались для взрослых, между нами был только один громадный отрезок — лет семьдесят жизни, был один метр крашенного деревянного пола, один кубометр запаха жареного теста, один пирожок с картошкой и две любви. Одна — крохотная, перемешанная с трепетом перед древностью, — исходила от маленького существа и ниточкой стремилась, с опаской тянулась к существу состарившемуся. Вторая любовь — искрящаяся в голубых глазах под тяжёлыми морщинистыми веками — заполняла всю кухню и, пробиваясь сквозь этажи пятиэтажки, уносилась в небо. Огромная, необъятная, она охватывала весь мир, вокруг меня. Я спал в её спальне. Там стояли две кровати. Перед сном она всегда читала мне, а потом молилась. Мне было всё равно, что слушать. Она читала мне рассказы. Книги были на украинском, она читала мне, а потом молилась. — Если не понимаешь, я буду переводить, — говорила она. Я всё понимал. Не понимал только, когда она молилась. Я засыпал в полумраке комнаты, вдыхая свежесть улицы от одеяла и ночной ветерок из открытого окна. Мысли на русском, ветерок и молитва — на украинском. Так я и выкабанил из детства, объездил половину планеты, а ветерок всё дул с того окна. Дул у плеча, над ухом, в затылок. Я слушал. Сколько их было, усердные седые, усатые мужчины, розовощёкие пышнокосые женщины. Незнакомые люди, жившие тут, всё писали и писали, складывая написанное в книги её полок. Собранное ими, ручейком сочилось обратно со страниц. Сморщенные губы прабабушки, звуча, расплёскивали содержимое тех книг звонкими каплями на мою постель. Простынь шуршала, пошатывалась кровать, на окне, в шелухе, сох шиповник, молчали обшарпанные обои, ветерок шумел ветками за окном, они скрежетали по стеклу. «Задзвони мені…» — и шторы шевелились от его дуновения. Широкий ставок дремлет за перевалом. «Завзяття й міць…», — я менял бок, поскрипывал старокрашеный пол. Бильця кровати шкрябали лак пола. Звенела накалённая добела проволока в лампе. Их голоса звучали. Зажмуренными очима я разглядывал узор на ковре. Он вился, пестрился, закручивался. Я закрывал глаза, засыпал, запоминал. На закрытых очах отпечатывался узор ковра. На постели тогда что-то отчетливо блестело, мерехтіло, щось яскраве, отданное древним существом. Я протягивал ладони. Вокруг сыпалось что-то, выплеснутое самым древним существом, которое я знал: бабушка матери, матерь бабушки. Життя поміж нас, и крохотные капельки, сращённые в реку, заливали звенящими звуками колючий узор под закрытыми глазами. Мягкие знаки после согласных. Постель мягко пахла улицей, улица — свободой. Свобода — мной, я — постелью. Кровать с периной в спальне прабабушки. Мягкая подушка из гусиных перьев. Полумрак комнаты. Жёлтый свет светильника над головой. Голубые глаза матери бабушки. Шипящий запах кухни. Шелест штор по дощатому полу.