— Смотри, Николя, я смотрю фильм. Я подвинулся к ней, подсев сбоку, теперь мы стали смотреть кино вместе. В этом фильме показывали гирлянды и открытые нараспашку двери баров, всюду шумела живая гитара и лился турецкий голос. Люди вокруг размазывались по сиденьям, наслаждаясь тёплым августовским вечером и прохладным пивом, краска становилась гуще от их оживлённых бесед. Это был фильм, в котором не было актёров, не было сюжета и истории, не было финала, фильм ни о чём, лишь смешение красок происходящего. Два режиссёра на складных стульях, с пивом в руках и ведром попкорна, утопали перед экраном, занимавшим всю область зрения. — Какой твой любимый цвет? — спросила Хэш. — Такой, как у моря. — Синий? — Ага. — Тогда я буду называть тебя Mister Blue. Я ухмыльнулся: — Называй меня как хочешь. — Хочу называть тебя Mister Blue. Я тоже люблю blue and black. — Then you, mademoiselle Black. Şerefe! Мы ударились бутылками и сделали по глотку. — Как на турецком будет «I love you»? — Seni seviyorum, — ответила Хэш. Я медленно повторил, запоминая. — А на украинском? — спросила она. — Я тебе кохаю. — Кохаю. А «cheers»? — Будьмо. Она подняла бокал с пивом: — Кохаю and будьмо! — Кохаймо та будьмо! — Кохаймо and будьмо! — повторяли плотные женские губы. Кино остановилось на том моменте, где мы ещё успели чокнуться бокалами и пиво успело пролиться мне на руку. «Кохаймо та будьмо» — зазвучало всюду, заискрились сріблясті слова, замерехтіли в повітрі літнього вечора и отразились в морозном февральском ветре, рассыпались по мокрой от снега лавке у обгорелого дома и раскатились жемчужными бусинами по сухой мостовой под акацией. «Кохаймо та будьмо» — стекающее пятнышко на запотевшем стекле поезда, идущего на восток. «Кохаймо та будьмо» — дрожащее прикосновение на холодных щеках уходящих ранним утром мужчин. Титры нашего фильма, в котором видит блестящий стакан — я любил, и видит текст — я был. Большой жадный глоток холодного — и фильм запустился снова. В этом фильме я снова стучался в чужие лбы, пока пиво стучало в мою голову. Я больше не хотел читать их мысли, я нёс им всем, живущим, пьющим, бегущим, бьющим, то, что пролилось в мои тёплые руки, вместе с липким холодным пивом, пролилось в две ладони, из двух бутылок, между двумя людьми, два слова, произнесённые мною дважды и дважды произнесённые чужеземкой в ответ, — кохаймо та будьмо.