Он говорил с улыбкой. Я сидел с его детским садиком в руках, осторожно перекладывая акварели. В сигналах машин я слышал Прокофьева. Мужчина с поседевшей щетиной сидел на кровати, упершись локтями в колени, держа стаканчик чая. Раскалённого чая. Перестрелка взглядами. Моя попытка понять. Он медленно встал и принялся ходить по комнате, как вдруг замер и заговорил в стену: — Искусство, Малыш, — перестрелка абстрактного и действительного, мысли и формы, источника и материи, что совершают друг друга. Высшее искусство — происходит в манере и характере их общения. Тяжело достичь манер вне общества, верно? Зато, достигнув их, перестаёшь нуждаться в обществе — остаётся только характер, а его нужно добыть. Понимаешь теперь, почему художник и без рук художник? Чувствуешь, как что-то движется под черепом? Это ты смекаешь, на что тебе сдалось рисование. Это ты смекаешь, зачем слушаешь музыку и читаешь книги. Чтобы этим друзьям было о чём поболтать, сидя в тебе. Смекаешь? И чем больше добрых друзей — тем больше места для бесед им нужно, чувствуешь, как голова растёт? Хе-хе. — Добрые друзья… — Как это ты ещё не пробовал рисовать? Нет, раз музыку ты слушаешь и кино, наверное, смотришь… — Я ещё и читаю… — Тем более, значит, осталось научиться извлекать живопись из рассказов — это как встретить нового друга. Дай им встретиться. Приведи живописца в компанию. — А когда вы меня научите рисовать? — Это мы устроим, устроим, мы позже это обсудим. У меня есть кое-какие мысли, в которых наша мазня послужит ещё одной дружбе. — Какой дружбе? — Дружбе мужчины и женщины. Какой ты любопытный, Малыш. — Вы про Карделен? — О, Карделен, она сведёт меня в могилу, если я не завладею ею. — У вас есть план, как это сделать? — Конечно, есть кое-какие соображения по этому поводу. — Расскажите? — Невозможно говорить о Карделен в этой душной комнатушке. Для мыслей о высокой женщине нужно место с воздухом, чтобы уважить её. — Вы романтик. — До костей, моё проклятие и благословение. Пойдём пройдёмся? Тут чертовски душно. — На Босфор? — К моему ненаглядному.