— Кушай, дитя, — сказал дядя Ваня и опустил взгляд в стол. — Как мы допустили это? — вдруг проронил я, высунув своё заросшее щетиной лицо из тени. Взрослые около-дедушки и бабушки в испуге переглянулись. Молчание продолжалось несколько секунд, прежде чем я продолжил: — Как мы допустили, что отмечаем спасение скрипки и сидим без музыки? Нана хитро заулыбалась и медленно, игриво повернулась ко мне. Её губы были пухленькими и в крошках. Лица около-старичков тоже заулыбались и оживились. — Неси, — скомандовала девочка. — Слушаюсь, миледи, — ответил я и выбрался из-за стола. Я принёс тугой кожаный чехол, и девочка достала скрипку. В погребе было холодно и мрачно, мы сидели в куртках, которые никогда не снимали. Всё замерло в молчании, свеча поигрывала тёплым светом по кирпичным стенам погреба. Нана стала по центру нашей небольшой комнатушки. По углам ютились наши застеленные одеялами лежбища, они терялись в тенях. Свет свечи освещал бетонные ступени и дощатый потолок рыжим светом. Свет падал на девочку, оставляя на стене её игривую тень. Нана вскинула скрипку и упёрлась в неё подбородком. Всё для концерта было устроено. Мы тихо дышали. Я осторожно присел на деревянную лавку, скрипнув ею, и тут же поймал её грозный взгляд, от которого снова скрыл своё лицо в тени. Её взгляд моментально перескочил на скрипку. По бурому дереву пробежал блик свечи, он быстро блеснул и исчез с первым движением её пальцев. Движение, и девочка принялась высекать звуки. Они лились один за одним, вихрясь, соединяясь, превращаясь, выстраиваясь. Четыре тысячи евро за скрипку. Всё, что есть, и даже больше, в кредит, лишь бы игра не прекращалась. Она высекала. Скрипка плотно заполняла комнату. Девочка зажмурилась. Свет дрожал от воздуха, поднятого движениями её тела. Комната медленно погружалась во мрак, и тёплый свет собирался на её руках. Её игра утверждалась по мере того, как всё остальное вокруг блекло, теряя смысл и облачаясь в тень. Всё стемнело, лавки под нами стали мягкими, мы замерли на них, холод перестал одолевать нас, мы не помнили, почему мы тут, мой чай околел, всё покинуло нас, всё стало ненавязчивым, оставались только мгновения, одно за другим, и покой, идущий следом. Дурнопахнущие, немытые оборванцы, скопившиеся в тесном подвале, мы медленно вдыхали холодный, вибрирующий, спёртый мартовский воздух. В нём вихрились потоки. Время замедлило ход. Его неспешность стала ощутима. Мы замирали, мы рассматривали в тусклом дребезжащем свете, как девочка на мгновение замирает в своём танце, выжидает чего-то, ждёт ещё, чуть-чуть, немного, лишь крохотную часть секунды, её долю и она наступает, и мы видели, как её палец прижимает струну, и та, сомкнувшись, дрожит в движении, и время снова устремляется за ней. Звуки густо растекались по всему, чего касались, перемешиваясь с полумраком комнаты, и стекали по дощатому потолку, по сырым стенам, текли с пола вверх, пробивались сквозь воздух, тянулись прямо к нашим краснеющим ушам. В какой-то момент, мы его упустили, хоть и не отрывались от него, но в какой-то миг девочка соединилась с инструментом, и уже было непонятно, где она, а где та скрипка, а где мы. Подвал плотно окутался текущей тёплой материей. Она вращалась по спирали. Музыка — произошедшая с нами под двумя метрами земли — всё звучала и звучала. Звучала среди полуразрушенных жилых домов, пробиралась сквозь щели среди опустевших частных секторов, звучала той холодной, мокрой, трагичной весной, под раскаты громовых взрывов, пробиралась под их вспышками, тайно ползла под катастрофой, стелилась под опасностью, нависшей над всеми нами. Музыка собиралась обратно в юное создание, и всё вершилось ею, тем долгим вечером, той длинной мартовской ночью. Огонёк жизни, гордость стариков, моё восхищение обернулись аплодисментами девочке. Она, закончив, поклонилась и устало плюхнулась рядом, после чего попробовала подлить остывшую воду в свою чашку чая. — Я выйду разогреть, — заботливо сказал я. — Я с тобой, — хитро ответила она. Мы стояли одни в комнате наверху обветшалого дома, в темноте, у печи, разогревая кастрюльку с водой. Мы смотрели друг на друга и на маленький огонёк под жестяной кастрюлькой. Я смущённо спросил её: — Нана, тебе не кажется, что музыка существует будто только на кончиках пальцев, она только в каждой секунде, и больше её нет? — Так и есть, это бег, — ответила юная особа, горделиво приподнимая свой острый подбородок. — И главное — ловить этот момент. Нельзя его прощёлкать. Я поцеловал её в лоб, она радостно мне улыбнулась. — Обращайтесь, — гордо произнесла она, и вода в кастрюльке принялась активно бурлить. Мариуполь таял, а я всё думал, что было бы со мной, если бы не палец мужчины-соседа, нажавший на мой дверной звонок.